Маршрутка доехала до танцпола: как русская клубная сцена приняла себя

Отечественная электронная танцевальная сцена постоянно находилась и находится в движении,начиная с 90-х. Меняются музыка, тренды, форматы, клубы, диджеи и артисты. Это естественно для любой музыкальной сцены. Но за последние 10 лет произошло и другое, очень важное, кардинальное, но малозаметное изменение: наша клубная сцена приняла... себя.

Чтобы понять, о чем идёт речь, нужно будет разобрать несколько вопросов. Во-первых, что такое «себя»? Во-вторых, что значит «приняла»?

Поехали. 

Кто есть «мы»? 

В 2021 году в Москве проходит очень важное для нашего нишево-хипстерского кружка мероприятие – Boiler Room. Серьёзная закрытая вечеринка с серьезными партнёрами, которая транслируется на весь тусовочный мир. Уверен, что мандраж тогда ощущали не только выступающие, но и все, кто так или иначе увлечен клубной тематикой. В конце концов, нашу сцену показывали не только нам, но и остальному мировому комьюнити, ставки серьёзные. И вот на этом фактически шоукейсеХаски в середине своего выступления исполняет конкретный такой блатняк. Я бы сказал, что жест тогда был не понят очень многими, если не всеми, исключая фанбазу Хаски.  Многие говорили, что это откровенный стыд. Но было ли это стыдно на самом деле, и что своим перфомансом показал, а впоследствии и заложил Хаски? 

После этого выступления я лично стал наблюдать растущее в геометрической прогрессии проникновение «низкого» стиля на танцполы и в музыкальную повестку. Стоит уточнить, что «низкий» в данном контексте не значит плохой. Скорее, не вписанный в устоявшуюся культурную повестку танцпола формат, идущий от широкого потребителя.

Перфоманс Хаски повлек за собой выход в свет клубных ироничных мешапов, замешивание в сеты откровенной попсы и ремиксов на неё и привел в конечном итоге к тому, что на больших фестивалях рейв-формата выступают артисты, не имеющие ничего общего с жанром, будь то Дора или Баста. Кто-то назовет это деградацией культуры, но я считаю это примирением с собственным культурным «я», которое произошло в нашей узкой прослойке «ценителей». 

И это проникновение идёт не только через большие площадки. Саундклауд-андеграунд давно и без стеснения работает с этим материалом: ремикс Kemortan на «Медляк» Mr. Credo стал популярен сначала как шутка, но со временем вполне серьёзно был принят теми, кто вырос на этой музыке. Наша культура прошла путь от полного отрицания собственной памяти и собственных болячек до полного принятия этой «народной» составляющей через акт юродства.

Откуда «мы»?

Надо сделать важное замечание. Под «нами» я обобщенно называю исключительно креативный класс, ту социальную группу, которую раньше называли «хипстеры», сейчас называют «нишевые», а когда-то давно называли «нищей богемой» или «интеллигенцией». Я не говорю о широких народных массах, поскольку «народ» – это слишком широкое понятие. 

Так откуда «мы» взялись?

Я думаю, почти у каждого из нас есть воспоминание о зимней маршрутке с запотевшими окнами, которая везла нас домой, в школу, на секцию или просто к другу в гости. Пока в наушниках из плеера или телефона играла крутая музыка «не для таких, как все», зачастую зарубежная, из радио маршрутки, сквозь наушники с плохой изоляцией, отчётливо пробивалось либо «Радио Шансон», либо какая-то станция с поп-хитами своего времени.

Это противостояние звуковых волн отражало как внутренний конфликт подросткового восприятия, так и культурный антагонизм, свойственный тому времени. Его можно описать одним предложением. Западное – хорошо, наше – в лучшем случае норм, а в худшем – просто стыдно.

Этот паттерн поведения не был выбран нами осознанно, в нём, на самом деле, очень глубокие корни, присущие как русской культуре, так и культуре постсоветского пространства.

Если начать копать с самого низа, то первой причиной такой дихотомии восприятия «плохо –хорошо» можно назвать свойственное русской философии и мировоззрению отсутствие компромисса в чём-либо. Как писал историк Борис Успенский: «Своеобразие русской культуры проявляется в том, что в ней отсутствует аксиологически нейтральная зона». То есть русской культуре в принципе незнакомо понятие компромисса. Либо хорошо, либо плохо. Либо западники, либо славянофилы. Либо белые, либо красные. Либо рай, либо ад.  И если то, что вчера было «плохо», становится «хорошо», то «хорошо»становится «плохо». А грани этого хорошо или плохо всегда проявляются через нарочитое, наглое отрицание норм, то есть юродство.

Юродство – в целом очень важная, отличительная часть культуры. Юродивый – это человек, который явным отказом от норм, зачастую через самоуничижение, обличает существующую картину мира, показывает его границы. Это тот, кто принимает на себя подвиг мнимого безумия, чтобы обличать мир. Мы к этому ещё вернёмся.

Вторым корнем, который произрастает из первого и подводит чуть ближе к сегодняшней теме, можно назвать позднесоветское отрицание отечественного пространства и чрезмерное превознесение пространства зарубежного, в частности того самого Запада. Особенность этого восприятия западной культуры заключается в том, что советский человек был влюблён скорее в идею и образ, чем в реальность, так как прямого доступа к этой реальности не имел. Советский молодой бунтарь видел джаз или рок, модные пиджаки или джинсы. Но никогда не думал, что по ту сторону границы не все ходят в джинсах, не все слушают рок и не все живут, как в фильме про Калифорнию. Исследователь Алексей Юрчак писал: «Запад в позднесоветском воображении был не реальным местом, а символом иного, свободного мира».

Из этих двух парадигм вырос тот подросток в маршрутке, которого тошнило от радио шансон, но который грезил концертом The Prodigy. Он не хотел быть как все, он хотел отделиться, внутренне мигрировать от этой культуры через вкус. Потому что вкус по Бурдье – это «отвращение, вызванное вкусом других».

Что значит «приняла»?

С 2021 по 2022 годы наша клубная сцена продолжала жить по лекалам идеализированной западной картинки. Клубы, шикуя на спонсорские деньги, работали на привозы, стремясь сорвать куш здесь и сейчас, строя в реальности образ мечты. Об этой проблеме говорил Миша Кукин, владелец клуба RNDM, на своей лекции, признавая, что локальной сцене было уделено значительно меньше внимания. Тем временем заигрывания с «низкой», не укладывавшейся в идеальный образ культурой «маршрутки» оставались на плечах «юродивых».

А потом грянул 2022 год, и всё в одно мгновение схлопнулось. Пропали привозы, пропал контакт с Западом, и мы остались наедине с собой. Нехотя, поначалу неосознанно, мы начали смотреть на то, что было в нашей культуре во всех её проявлениях. В том числе на «Радио Шансон» и песни Татьяны Булановой. И то, что было радикальным перфомансом, внезапно стало масштабироваться. То, что было «низким», начало превращаться в ту грань культуры, которую мы старательно не замечали, но заметили.

И таким образом сеты DJ Fenixxx из шутки со временем стали манифестом: «Да, это тоже я». Электропанк ремикс на «Сосала – не сосала» на вечеринках Радуги перестали быть приколом. Это не ирония, но и не деградация. Шансон в Дексе на Медиуме в 4 утра – это тоже не акт любви к блатняку, а акт любви и принятия в первую очередь самого себя. Без стеснения.

Это масштабирование видно не только в Москве. Нижегородское объединение «Станция метро Горьковская» собирает многотысячные рейвы, где джангл и хардкор соседствуют с ремиксами на «Ночной дозор» Uma2rman. Для их аудитории это уже не ироничный жест, а просто часть звука, на котором они выросли. 

Почему это не ирония

На всё вышесказанное можно возразить одним предложением: это просто шутка. Тем не менее я это шуткой не считаю. Культура иронии, Шрек-рейвов и прочих Тикток-приколов развита и за рубежом, но происхождение этих явлений кардинально разное.

В западной социологии есть такое понятие,стыдкак «кэмп», то есть любовь к неестественному, некрасивому, искусственному и преувеличенному. Сьюзен Зонтаг определяет «кэмп» так: «Это способ видеть мир как эстетический феномен. Это не значит, что кэмп ироничен. Кэмп – это серьёзность, которая провалилась. Если простым языком: настолько плохо, что даже хорошо. Кэмп – это маска, которая говорит: «Я этим не являюсь и отражаю себя в нарочитом контрасте». Но в нашем случае шансон в Boiler Roomтаки – это не кэмп. Это не шутка, не ирония, не эстетизация уродства. Это принятие части культуры, которая для креативного класса долгое время была табуирована. Через карнавал, праздник, когда роли меняются, маски скрывают лицо и дают выход стыду, мы постепенно приняли это табу и сделали своей частью.

Карнавал вообще является важным понятием для объяснения самого механизма принятия. По Бахтину, карнавал – это место, где переворачиваются иерархии, сближаются далёкие друг от друга понятия. «Пока карнавал совершается, ни для кого нет другой жизни, кроме карнавальной». На этом празднике бытия, которым в нашем случае является рейв или вечеринка, мы примеряем роли, проживаем болячки через смех и действие. Ремикс на МакSим, звучащий на танцполе, – это встреча с той частью нас, которую мы долго игнорировали. Получилось так, что через музыкальное юродство отдельных представителей сцены весь наш тусовочный карнавал принял свою идентичность.

И это не только потребление, но уже и производство такого звука. Дуэт LAVBLAST не пародирует попсу нулевых, а воссоздаёт её заново: рейв, техно, эмбиент и эстрадные интонации сплетаются в новый, вполне серьёзный материал. Если бы это была ирония, никто бы не стал тратить силы на точную реконструкцию.

В этом плане западный кэмп – это, скорее,превознесение себя над явлением: я выше этого и поэтому могу иронично посмеяться. В нашем случае это встреча с явлением.

Да, поп-артисты на рейве – это коммерция и желание стабильного дохода промоутеров. Но тот факт, что это работает, что мы ходим на такие мероприятия, что среди нас появляются новые люди, которые приобщаются к клубной культуре, говорит об одном. Мы наконец-то примирились с собой и готовы жить с этим.

Заключение

Маршрутки сменились на такси, плеер сменился на стриминги, а мы выросли и теперь ездим не в школу, а на работу утром и на вечеринку вечером. Но это не единственное, что изменилось. За эти десять лет музыка из наших наушников наконец-то слилась с радио водителя маршрутки и открыла в нас что-то новое. Мы стали чуть более честны по отношению к самим себе.